Короткий список «Большой книги» объявили третьего июня в Демонстрационном зале ГУМа, накануне книжного фестиваля «Красная площадь». Из четырёхсот шестидесяти пяти работ, поданных в начале года, до финала дошли пятнадцать: десять в художественной прозе и пять в нон-фикшне. Победителей назовут в декабре, в Доме Пашкова, как называют уже двадцать один год подряд.
Обычно обзоры коротких списков устроены одинаково: критик берёт три-четыре книги, которые успел прочитать, и пересказывает их с умным лицом. Я хочу сделать иначе. Прежде чем говорить о книгах, стоит посмотреть на институцию, которая их выбрала, - потому что короткий список это высказывание не пятнадцати авторов, а одного жюри. И читать его надо как высказывание.
Как это устроено на самом деле
«Большая книга» появилась в две тысячи пятом. Учредитель - некоммерческое партнёрство «Центр поддержки отечественной словесности», за которым стоят министерство культуры, Академия наук, телевизионные компании и банковский капитал. С самого начала призовой фонд был устроен так, чтобы никто не мог сказать «это несерьёзно»: три миллиона рублей за первое место, полтора за второе, миллион за третье. Для российской литературы двухтысячных это были не просто деньги, а сообщение: проза может быть профессией.
Механика проходит в три ступени. Экспертный совет читает всё поданное и сводит к длинному списку - в этом году сорок наименований. Из длинного списка тот же совет отбирает короткий. А дальше начинается то, что отличает «Большую книгу» от всех остальных российских премий: голосует не жюри из пяти человек, а так называемая Литературная академия - около сотни писателей, издателей, критиков, библиотекарей и просто известных людей. Каждый ставит книгам баллы, баллы суммируются, побеждает сумма.
Экспертный совет в этом сезоне возглавил Андрей Аствацатуров - филолог, прозаик, директор Музея Набокова. Это назначение само по себе показательно, и я вернусь к нему в конце.
Устройство с сотней голосующих задумывалось как защита от вкусовщины. На практике оно даёт другой эффект, о котором в премиальных пресс-релизах не пишут: побеждает не лучшая книга, а книга с наименьшим числом врагов. Сто человек редко сходятся на чём-то остром. Они сходятся на приличном. Отсюда двадцатилетняя история премии, в которой почти нет провалов, но нет и скандальных, меняющих оптику решений.
Двадцать лет в трёх эпохах
Если разложить лауреатов по годам, видно три отчётливых периода, и они совпадают не столько с литературой, сколько с состоянием страны.
Первая эпоха, с две тысячи пятого по две тысячи тринадцатый, - время толстых журналов и больших романов. Побеждают книги, которые можно назвать словом «серьёзные»: биография Пастернака, «Даниэль Штайн, переводчик», «Асан», «Журавли и карлики», «Лавр». Премия ведёт себя как продолжение позднесоветской литературной иерархии: её лауреат - писатель с репутацией, отмеренной десятилетиями.
Вторая эпоха, примерно с четырнадцатого по двадцать первый, - поворот к документу. «Зимняя дорога», биография Ленина, «Памяти памяти», книга о Венедикте Ерофееве, «Филэллин». Проза уступает место расследованию, семейному архиву, монтажу источников. Это не российская особенность: примерно тогда же весь мир начал читать автофикшн и историю семьи вместо выдуманных судеб. Но в России у этого поворота был и внутренний мотив: о настоящем говорить становилось всё труднее, и литература ушла в прошлое, где ей было чем дышать.
Третья эпоха началась в двадцать втором и продолжается сейчас. Часть авторов уехала. Часть перестала печататься. Часть попала в списки, из-за которых их имена в российских изданиях теперь сопровождают обязательной пометкой, а книги исчезли с полок. При этом премиальный архив никуда не делся: на сайте «Большой книги» по-прежнему висят все лауреаты с две тысячи пятого. Получилась странная конструкция - институция, чью собственную историю стало сложно проговаривать вслух целиком. Мне кажется, это самое важное, что произошло с премией за двадцать лет, и об этом почти не пишут.
Четыре ссоры
Теперь о скандалах, потому что без них история премии выглядит благополучнее, чем была.
Первый конфликт - идеологический, и он старше большинства нынешних финалистов. Юрий Поляков, возглавлявший Литературную академию в самом начале, потом ушёл и объяснил уход тем, что премия отбирает книги по признаку антисоветскости, а жюри «отсеивает всё, что не укладывается в постмодернистский канон». Формулировки его, оценка тоже. Некоторые считали, что этот раскол был обусловлен его конфликтом с писателями-«демократами». Но за ними стоит реальный раскол: «Большая книга» с первого дня была премией одного литературного лагеря и никогда всерьёз не пыталась это скрыть.
Второй - про Прилепина, и он повторяется каждый раз, когда Прилепин попадает в список. После победы «Обители» в четырнадцатом критик Мария Ремизова написала, что премия досталась общественной истерии, а не литературе, и назвала роман стилистически беспомощным. Это была не единственная резкая рецензия, но самая точная по формулировке проблемы: когда автор становится фигурой больше, чем писателем, оценивать текст отдельно от фигуры перестаёт получаться у всех, включая тех, кто искренне пытается.
Третий - про читателей. У премии есть отдельное читательское голосование, и обычно его результат более или менее совпадает с академическим. В двадцатом году они разошлись радикально: тройка, выбранная сотней профессионалов, и тройка, выбранная читателями, оказались почти непересекающимися. Премия отчиталась об этом как о курьёзе. Мне кажется, это был диагноз: профессиональное сообщество и читающая публика в России окончательно перестали читать одни и те же книги.
Четвёртый скандал случился в этом сезоне, и он самый неудобный, потому что технический. Двадцать второго апреля объявили длинный список. Вечером того же дня в нём появилась ещё одна строка - роман Маргариты Симоньян «В начале было Слово - в конце будет Цифра», в разделе художественной прозы. Организаторы объяснили это ошибкой при переносе данных из внутреннего файла: строка была в списке номинантов изначально, но пропала при подготовке к пресс-конференции. Директор премии Татьяна Восковская принесла извинения.
Я готова поверить в ошибку копирования. Такие вещи случаются, и человек, который хоть раз готовил список к публикации, знает, как легко потерять строку. Но у этой истории есть последствие, которое не отменяется извинениями: роман, добавленный задним числом, дошёл до короткого списка. И теперь любое решение декабрьского голосования по этой книге будет читаться через ту апрельскую строку. Премия сама создала себе положение, в котором она не может выиграть, цуцванг: наградит - скажут, что было решено заранее; не наградит - скажут, что испугалась шума. Это цена одной невнимательности при работе с файлом, и цена высокая.
Что говорит список-2026
Теперь сам список. Первое, что бросается в глаза, если разложить пятнадцать имён по прошлым сезонам: десять из пятнадцати здесь уже бывали. Прилепин, Снегирёв, Сенчин, Данилкин, Шаргунов, Елизаров, Носов, Долгопят, Богданова, Плахов - все они либо побеждали, либо доходили до финала раньше. По-настоящему новое имя одно: Коля Андреев с романом «Всклянь».
Это не заговор и не лень экспертов. Это следствие устройства книжного рынка: чтобы книга дошла до премии, её должно издать издательство, у которого есть ресурс на продвижение, а такие издательства работают с авторами, у которых уже есть имя. Премия честно отражает рынок. Вопрос в том, зачем нужна премия, которая отражает рынок, - рынок и без неё прекрасно себя отражает.
Второе наблюдение - про нон-фикшн. Все пять финалистов в этой номинации пишут о людях искусства. Беляков - о Катаеве и Петрове. Сенчин - о поэте Александре Тинякове, фигуре скандальной и почти забытой. Плахов - о Тарковском и о том, как работает коллективная память о нём. Данилкин - «Палаццо Мадама», книга об итальянской истории и культуре. Снегирёв - о собственной семье. Литература, кино, снова литература. Ни одной книги о науке, экономике, медицине, технологиях, войне, городе. Российский нон-фикшн в премиальном изводе окончательно свёлся к биографиям деятелей культуры, и это обеднение, о котором стоит сказать прямо.
Третье. В прозе отчётливо слышны две большие темы, и они спорят друг с другом. Одна - происхождение: откуда мы, чья мы кровь, что нам досталось по наследству. Другая - тело и его отказ: что происходит с человеком, когда его собственная плоть перестаёт быть надёжной. Первую тему ведут Прилепин и Снегирёв, вторую - Богданова. Между ними и располагается всё остальное.
Книги, о которых я говорю с уверенностью
Дальше - честная оговорка, без которой любой обзор короткого списка превращается в жанр «прочитал аннотацию, пересказал аннотацию». Пятнадцать книг за два месяца не читает никто, включая членов Литературной академии. Ниже я говорю подробно о тех, которые прочла, и коротко о тех, о которых пока могу судить только по репутации автора и по тому, что он делал раньше.
«Тума» Прилепина - роман о Степане Разине, шестьсот восемьдесят восемь страниц. Главное в нём не сюжет, а язык: Прилепин строит гибридное наречие, в котором русская речь сплавлена с татарской, турецкой, польской, сербской. Разин у него понимает всех, и читатель постепенно тоже начинает понимать. Это сделано сильно, тут спорить не о чем. Проблема в другом. Единство, которое роман предлагает, держится на общей войне и общем враге: люди понимают друг друга, потому что ели из одного котла и хоронили одних мёртвых. Всё, что не помещается в эту логику, из книги выпадает. Роман о мире до границ оказывается устроен вокруг границы «свои - чужие», просто проведённой в другом месте. Как исторический роман - большая работа. Как высказывание о том, что нас связывает, - упрощение, и упрощение сознательное.
«По линии матери» Снегирёва - три с половиной столетия одной семьи, от крепостных до советских профессоров, собранные из архивных справок, писем, расшифровок и фотографий. Сам автор называет метод бриколажем. Мне ближе другое определение: это книга, которая отказывается от роли мудрого историка. Снегирёв не объясняет, чему нас должны научить предки. Он даёт им говорить самим - и они говорят страшные вещи спокойным голосом. Крестьянский сын описывает раскулачивание фразой «наш поход оказался очень удачным», и автор не комментирует. Вот в этом отказе комментировать и есть сила книги. Письма доктора Никитина к любовнице Снегирёв разбивает на верлибры, и приём работает: слышно живого человека, а не документ. Это лучшая из прочитанных мной книг списка, и я буду огорчена, если декабрь её не заметит.
«Царствие мне небесное» Богдановой - двести пятьдесят шесть страниц о болезни, и это единственная книга списка, которую физически тяжело читать. Богданова пишет о теле, которое отказало, без единого утешительного жеста: кашель, шрамы, выпадающие волосы, фотографии поражённого органа, от которых невозможно оторваться. При этом книга не про смерть, а про то, как продолжать быть собой, когда собственная плоть становится чужой. Финал - прямое обращение к читателю, почти благословение, - рискованный ход, который у девяноста писателей из ста провалился бы в сентиментальность. У Богдановой он держится, потому что заслужен всем предыдущим текстом. Это самая личная её книга и, думаю, лучшая.
Книги, за которыми я слежу
«Юдоль» Елизарова. Елизаров умеет то, чего почти никто в русской прозе не умеет: делать страшное смешным, не снижая страшного. Если «Юдоль» продолжает линию «Библиотекаря» и «Земли», это будет самая неудобная книга списка. Осторожность моя вот в чём: у Елизарова есть свойство влюбляться в собственный голос, и в поздних вещах он иногда говорит дольше, чем нужно.
«Попович» Шаргунова - роман о взрослении сына священника. Тема, на которой очень легко соскользнуть либо в житие, либо в разоблачение. Шаргунов слишком опытен для обеих ловушек, но у него есть другая привычка: он часто пишет о себе, называя это романом. Посмотрим, удержана ли дистанция.
«Колокольчики Достоевского: записки сумасшедшего литературоведа» Носова. По названию - филологическая игра, по автору - почти наверняка нечто более странное. Носов из тех, кто умеет писать книгу, которая притворяется другой книгой.
«Черты лица» Долгопят. Долгопят много лет работает в жанре, у которого нет удобного названия: короткая проза на границе документа и сна. Она никогда не бывает громкой, и именно поэтому её раз за разом номинируют и почти никогда не награждают.
«Крууга» Лужбиной и «Всклянь» Андреева - две книги, ради которых, собственно, и стоит читать короткие списки. Лужбина заметна по прошлому сезону, Андреев в списке впервые. Если декабрь принесёт неожиданность, она придёт отсюда.
«Закрепщик» Колесникова - историческая проза, о которой я пока не могу сказать ничего честного, кроме названия и того, что эксперты сочли её достойной пятнадцати.
«В начале было Слово - в конце будет Цифра» Симоньян. Тираж у книги большой, разговоров вокруг много, апрельская история описана выше. О самом тексте предметно говорить рано; когда прочту, скажу отдельно.
Чего я жду от декабря
Возвращаюсь к назначению Аствацатурова. Филолог-набоковед во главе экспертного совета - сигнал в сторону текста, а не темы. Если этот сигнал что-нибудь значит, декабрьское решение уйдёт к книге, сделанной как вещь, а не к книге, важной по поводу. В нынешнем списке таких две-три, и вы уже поняли, какие.
Но я помню про сто голосующих и про арифметику наименьшего числа врагов. Она обычно сильнее любых сигналов.
Есть и более общий вопрос, который стоит задать вслух, пока до церемонии полгода. Двадцать один сезон - возраст, в котором институция либо начинает разговаривать со временем, либо превращается в ежегодный ритуал вручения. «Большая книга» пока делает второе очень хорошо: Дом Пашкова, декабрь, конверты, три миллиона. Первое у неё в последние годы получается хуже. Список из пятнадцати имён, десять из которых уже здесь были, - не приговор премии. Но это её честный автопортрет, и портрет получился утомлённым.
Читать всё равно стоит. Только не список целиком, а три-четыре книги из него - и лучше те, что во второй половине этого текста, а не в первой.
Короткий список «Большой книги», XXI сезон
Художественная проза: Коля Андреев, «Всклянь»; Вера Богданова, «Царствие мне небесное»; Елена Долгопят, «Черты лица»; Михаил Елизаров, «Юдоль»; Алексей Колесников, «Закрепщик»; Анна Лужбина, «Крууга»; Сергей Носов, «Колокольчики Достоевского»; Захар Прилепин, «Тума»; Маргарита Симоньян, «В начале было Слово - в конце будет Цифра»; Сергей Шаргунов, «Попович».
Нон-фикшн: Сергей Беляков, «2 брата»; Лев Данилкин, «Палаццо Мадама»; Андрей Плахов, «Тарковский и мы»; Роман Сенчин, «Александр Тиняков: человек и персонаж»; Александр Снегирёв, «По линии матери».
Имена лауреатов назовут в начале декабря в Доме Пашкова.