Дом Пашкова в Москве

Пятнадцать книг и одна исчезнувшая строка: «Большая книга» в год своего совершеннолетия

Короткий список «Большой книги» объявили третьего июня в Демонстрационном зале ГУМа, накануне книжного фестиваля «Красная площадь». Из четырёхсот шестидесяти пяти работ, поданных в начале года, до финала дошли пятнадцать: десять в художественной прозе и пять в нон-фикшне. Победителей назовут в начале декабря.

Обычно обзоры коротких списков устроены одинаково: критик берёт три-четыре книги, которые успел прочитать, и пересказывает их с умным лицом. Я хочу сделать иначе. Прежде чем говорить о книгах, стоит посмотреть на институцию, которая их выбрала, - потому что короткий список это высказывание не пятнадцати авторов, а одного жюри. И читать его надо как высказывание.

Как это устроено на самом деле

«Большая книга» появилась в две тысячи пятом. Учредитель - некоммерческое партнёрство «Центр поддержки отечественной словесности», в котором участвуют государственные и медийные структуры. С самого начала призовой фонд был устроен так, чтобы никто не мог сказать «это несерьёзно»: долгие годы премию делили на три места - три миллиона рублей за первое, полтора за второе, миллион за третье. Сейчас победитель в каждой из двух основных номинаций, «Художественная проза» и «Нон-фикшн», получает три миллиона. Для российской литературы двухтысячных это были не просто деньги, а сообщение: проза может быть профессией.

Андрей Алексеевич Аствацатуров
Андрей Алексеевич Аствацатуров. Автор: Rodrigo Fernández, CC BY-SA 3.0, Wikimedia Commons. Источник

Механика проходит в три ступени. Экспертный совет читает всё поданное и сводит к длинному списку - в этом году сорок наименований. Из длинного списка тот же совет отбирает короткий. А дальше начинается то, что отличает «Большую книгу» от всех остальных российских премий: голосует не небольшое жюри, а так называемая Литературная академия - около сотни писателей, издателей, критиков и других людей из мира культуры. Побеждает книга, набравшая больше голосов.

Экспертный совет в этом сезоне возглавляет Андрей Аствацатуров - филолог, прозаик, директор Музея Набокова. Это назначение само по себе показательно, и я вернусь к нему в конце.

Устройство с сотней голосующих задумывалось как защита от вкусовщины. На практике оно даёт другой эффект, о котором в премиальных пресс-релизах не пишут: побеждает не лучшая книга, а книга с наименьшим числом врагов. Сто человек редко сходятся на чём-то остром. Они сходятся на приличном. Отсюда двадцатилетняя история премии, в которой почти нет провалов, но нет и скандальных, меняющих оптику решений.

Двадцать лет в трёх эпохах

Если разложить лауреатов по годам, видно три отчётливых периода, и они совпадают не столько с литературой, сколько с состоянием страны.

Первая эпоха, с две тысячи пятого по две тысячи тринадцатый, - время толстых журналов и больших романов. Побеждают книги, которые можно назвать словом «серьёзные»: биография Пастернака, «Даниэль Штайн, переводчик», «Асан», «Журавли и карлики», «Лавр». Премия ведёт себя как продолжение позднесоветской литературной иерархии: её лауреат - писатель с репутацией, отмеренной десятилетиями.

Вторая эпоха, примерно с четырнадцатого по двадцать первый, - поворот к документу. «Зимняя дорога», биография Ленина, «Памяти памяти», книга о Венедикте Ерофееве, «Филэллин». Проза уступает место расследованию, семейному архиву, монтажу источников. Это не российская особенность: примерно тогда же весь мир начал читать автофикшн и историю семьи вместо выдуманных судеб. Но в России у этого поворота был и внутренний мотив: о настоящем говорить становилось всё труднее, и литература ушла в прошлое, где ей было чем дышать.

Третья эпоха началась в двадцать втором и продолжается сейчас. Часть авторов уехала. Часть перестала печататься. Часть попала в списки, из-за которых их имена в российских изданиях теперь сопровождают обязательной пометкой, а книги исчезли с полок. При этом премиальный архив никуда не делся: на сайте «Большой книги» по-прежнему висят лауреаты прошлых лет. Получилась странная конструкция - институция, чью собственную историю стало сложно проговаривать вслух целиком. Мне кажется, это одно из самых важных изменений в жизни премии за двадцать лет, и о нём пишут мало.

Четыре ссоры

Теперь о скандалах, потому что без них история премии выглядит благополучнее, чем была.

Первый конфликт - идеологический, и он старше большинства нынешних финалистов. Критики из консервативного лагеря упрекали премию в идеологической предвзятости. Писатель Юрий Поляков, в 2008-2011 годах возглавлявший Литературную академию, говорил, что произведения авторов с патриотическими взглядами отсеиваются на ранних этапах отбора; в 2020 году Михаил Трофименков писал об обилии авторов, для которых СССР - враждебная страна. Оценки эти спорные, но за ними стоит реальный раскол: вокруг «Большой книги» литературные лагеря спорят с первых лет.

Второй - про Прилепина, и он повторяется каждый раз, когда Прилепин попадает в список. После победы «Обители» в четырнадцатом критик Мария Ремизова увидела в награде отражение общественной истерики, а не оценку литературных достоинств романа. Проблема сформулирована точно: когда автор становится фигурой больше, чем писателем, оценивать текст отдельно от фигуры перестаёт получаться у всех, включая тех, кто искренне пытается.

Третий - про читателей. У премии есть отдельная читательская номинация, и она напоминает, что профессиональное сообщество и читающая публика далеко не всегда выбирают одни и те же книги.

Четвёртый скандал случился в этом сезоне, и он самый неудобный, потому что технический. Двадцать второго апреля объявили длинный список. Вечером того же дня в нём появилась ещё одна строка - роман Маргариты Симоньян «В начале было Слово - в конце будет Цифра», в разделе художественной прозы. Организаторы объяснили это ошибкой при переносе данных из внутреннего файла: строка была в списке номинантов изначально, но пропала при подготовке к пресс-конференции. Директор премии Татьяна Восковская назвала это крайне неприятной ошибкой. Как именно правили список и что эта история говорит об устройстве премий, мы подробно разбирали в июле.

Я готова поверить в ошибку копирования. Такие вещи случаются, и человек, который хоть раз готовил список к публикации, знает, как легко потерять строку. Но у этой истории есть последствие, которое не отменяется извинениями: роман, добавленный задним числом, дошёл до короткого списка. И теперь любое решение декабрьского голосования по этой книге будет читаться через ту апрельскую строку. Премия сама создала себе положение, в котором она не может выиграть: наградит - скажут, что было решено заранее; не наградит - скажут, что испугалась шума. Это цена одной невнимательности при работе с файлом, и цена высокая.

Что говорит список-2026

Теперь сам список. Первое, что бросается в глаза, если разложить пятнадцать имён по прошлым сезонам: большинство имён давно знакомы премиальному миру. Прилепин и Данилкин уже получали главную «Большую книгу», Шаргунов и Беляков входили в число призёров прошлых лет, многие другие хорошо знакомы премиальному миру. Среди новых имён - Коля Андреев с романом «Всклянь» и дебютантка Анна Лужбина с романом «Крууга».

Это не заговор и не лень экспертов. Это следствие устройства книжного рынка: чтобы книга дошла до премии, её должно издать издательство, у которого есть ресурс на продвижение, а такие издательства работают с авторами, у которых уже есть имя. Премия честно отражает рынок. Вопрос в том, зачем нужна премия, которая отражает рынок, - рынок и без неё прекрасно себя отражает.

Второе наблюдение - про нон-фикшн. Почти все финалисты этой номинации пишут о людях искусства. Беляков - о Катаеве и Петрове. Сенчин - о поэте Александре Тинякове, фигуре скандальной и малоизвестной. Плахов - о Тарковском и о том, как работает коллективная память о нём. Данилкин - «Палаццо Мадамы», биография Ирины Антоновой, многолетнего директора Пушкинского музея. Снегирёв - о собственной семье. Литература, кино, музей, снова литература. Ни одной книги о науке, экономике, медицине, технологиях. Российский нон-фикшн в премиальном изводе почти свёлся к биографиям деятелей культуры, и это обеднение, о котором стоит сказать прямо.

Третье. В прозе отчётливо слышны две большие темы, и они спорят друг с другом. Одна - происхождение: откуда мы, чья мы кровь, что нам досталось по наследству. Другая - тело и его отказ: что происходит с человеком, когда его собственная плоть перестаёт быть надёжной. Первую тему ведёт Прилепин (а в нон-фикшне её подхватывает Снегирёв), вторую - Богданова. Между ними и располагается всё остальное.

Три книги подробнее

Дальше - честная оговорка, без которой любой обзор короткого списка превращается в жанр «прочитал аннотацию, пересказал аннотацию». Пятнадцать книг за два месяца не читает никто, включая членов Литературной академии. Поэтому ниже - подробнее о трёх книгах, а об остальных коротко, по описаниям издателей и по тому, что известно об авторах. Разница обозначена явно.

«Тума» Прилепина - большой роман о Степане Разине. Главное в нём не сюжет, а язык: в тексте русская речь соседствует с татарской, турецкой, польской, сербской. Разин у Прилепина понимает всех, и читатель постепенно тоже начинает понимать. Вопрос в другом. Единство, которое роман, судя по всему, предлагает, держится на общей войне и общем враге. Если так, то всё, что не помещается в эту логику, из книги выпадает, а роман о мире без границ оказывается устроен вокруг границы «свои - чужие», просто проведённой в другом месте. Как исторический роман - большая работа. Как высказывание о том, что нас связывает, - возможное упрощение; об этом стоит спорить, прочитав книгу.

«По линии матери» Снегирёва - документальная проза о семье автора, история нескольких поколений. Главный вопрос здесь - как автор обходится с родственным материалом: объясняет предков или даёт им говорить самим. Для нон-фикшн-части списка это книга с самой личной интонацией, и интересно, заметит ли её декабрьское голосование.

«Царствие мне небесное» Богдановой - книга, о которой много говорили на ярмарке non/fiction этой весны, и вторая большая тема списка - тело и его отказ. Это, судя по отзывам, самый тяжёлый по материалу текст среди финалистов; судить о нём подробнее я пока не берусь.

Книги, за которыми я слежу

«Юдоль» Елизарова. Издательство называет роман карнавальным оккультным: пенсионер-сатанист, московские старики-чернокнижники, юродивые, зловещий инфернальный артефакт и маленький мальчик, оказавшийся посреди этого земного ада. Елизаров умеет делать страшное смешным, не снижая страшного, и «Юдоль» обещает быть самой неудобной книгой списка. Осторожность моя вот в чём: у него есть свойство иногда говорить дольше, чем нужно.

«Попович» Шаргунова - роман о взрослении сына священника. Тема, на которой легко соскользнуть либо в житие, либо в разоблачение. 15 октября роман получил премию «Ясная Поляна» в номинации «Современная русская проза», так что в декабре он придёт к академии уже с наградой.

«Колокольчики Достоевского: записки сумасшедшего литературоведа» Носова. Главный герой книги - «Преступление и наказание»: сошедший с ума литературовед считает себя воплощением этого романа и в письмах психиатру исследует, как оно вообще могло быть написано. Филологическая игра, в которой книга притворяется другой книгой.

«Черты лица» Долгопят. Елена Долгопят работает в жанре, у которого нет удобного названия: короткая проза на границе реальности и сна. Она редко бывает громкой, и это отличает её от большинства авторов списка.

«Крууга» Лужбиной и «Всклянь» Андреева - две книги, ради которых, собственно, и стоит читать короткие списки. «Крууга» - дебютный роман Анны Лужбины о жизни в глубинке, где время как будто застыло и среди заброшенных домов живут древние верования; название дал старинный круговой танец. Обе книги пока известны меньше остальных. Если декабрь принесёт неожиданность, она, возможно, придёт отсюда.

«Закрепщик» Колесникова - роман о человеке, который закрепляет камни в украшениях на ювелирном заводе и придумывает схему хищения бриллиантов; по описанию издателя, в книге есть и острые размышления об обществе и государстве.

«В начале было Слово - в конце будет Цифра» Симоньян. Разговоров вокруг книги много, апрельская история описана выше. О самом тексте предметно говорить рано; когда прочту, скажу отдельно.

Чего я жду от декабря

Возвращаюсь к назначению Аствацатурова. Филолог-набоковед во главе экспертного совета - сигнал в сторону текста, а не темы. Если этот сигнал что-нибудь значит, декабрьское решение уйдёт к книге, сделанной как вещь, а не к книге, важной по поводу. В нынешнем списке таких две-три, и вы уже поняли, какие.

Но я помню про сто голосующих и про арифметику наименьшего числа врагов. Она обычно сильнее любых сигналов.

Есть и более общий вопрос, который стоит задать вслух, пока до церемонии остаются считанные недели. Двадцать один сезон - возраст, в котором институция либо начинает разговаривать со временем, либо превращается в ежегодный ритуал вручения. «Большая книга» пока делает второе очень хорошо: церемония, декабрь, конверты, три миллиона. Первое у неё в последние годы получается хуже. Список из пятнадцати имён, значительная часть которых давно в орбите премии, - не приговор премии. Но это её честный автопортрет, и портрет получился утомлённым.

Читать всё равно стоит. Только не список целиком, а три-четыре книги из него - и лучше те, что описаны ближе к концу этого текста.


Короткий список «Большой книги», XXI сезон

Художественная проза: Коля Андреев, «Всклянь»; Вера Богданова, «Царствие мне небесное»; Елена Долгопят, «Черты лица»; Михаил Елизаров, «Юдоль»; Алексей Колесников, «Закрепщик»; Анна Лужбина, «Крууга»; Сергей Носов, «Колокольчики Достоевского»; Захар Прилепин, «Тума»; Маргарита Симоньян, «В начале было Слово - в конце будет Цифра»; Сергей Шаргунов, «Попович».

Нон-фикшн: Сергей Беляков, «2 брата: Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории»; Лев Данилкин, «Палаццо Мадамы»; Андрей Плахов, «Тарковский и мы»; Роман Сенчин, «Александр Тиняков: человек и персонаж»; Александр Снегирёв, «По линии матери».

Имена лауреатов назовут в начале декабря.

Фото на обложке: Дом Пашкова в Москве. Фото: Ludvig14, CC BY-SA 3.0, Wikimedia Commons.