Мария Брегман, писатель, литературный и арт критик
Чуть больше ста лет назад в русском языке появилось слово «крестословица» - так молодой, дерзкий и невероятно талантливый эмигрант Владимир Набоков окрестил придуманные им кроссворды. Сегодня, 22 апреля, в день рождения писателя, стоя у исторического особняка на Большой Морской, мы, критики и читатели, задаемся вопросом: кем же он был на самом деле? Иллюзионистом? Снобом? Или единственным автором XX века, сумевшим обмануть эпоху?
Как исследователь литературных процессов, я часто обращаюсь к парадоксу Набокова. В ревущие 1920-е годы царил высокий модернизм - Джойс, Паунд, Элиот - безжалостно препарировали литературу. Текст превратился в машину, швы были вывернуты наружу, а покров магии сорван. Читателю подробно докладывали, как именно сконструирован роман. Набоков всё это прекрасно понимал. Но его ответом стал не отказ от сложной формы, а гениальная диверсия.
Выпускник Тринити-колледжа, презиравший пошлость и массовые идеологии, Набоков принял правила игры модернистов, но парадоксальным образом вернул тексту душу. Его романы это не холодные академические конструкции. Это, выражаясь его же языком, трепетные, живые бабочки, постоянно ускользающие от сачка однозначных трактовок.
Поразительный факт: создатель самой «звучащей» прозы XX века совершенно не выносил музыку. Тем не менее, его миры обладают невероятной акустикой. Вчитайтесь: у Набокова барабанит дождь, хлопают двери, стучат зубы, пульсирует больное сердце. Механический шум современной цивилизации становится у него полноценным саундтреком.
Но что еще больше поражает меня как критика - это то, как Набоков обращается с пространством. В его текстах вещи оживают, смотрят на нас глазами-лужами и бунтуют против своих владельцев. Они выпадают из рук недотепы Пнина или Годунова-Чердынцева, категорически отказываясь подчиняться человеку. Набоков пишет не просто «в море он увидел лодку», он пишет - «в море чернела лодка», давая предмету абсолютную свободу воли.
В эпоху, когда литература была заражена детерминизмом - идеей о том, что человек есть лишь раб своей среды и наследственности, - Набоков пошел в лобовую атаку. Его герои могут казаться незначительными, банальными, даже отталкивающими. Но у них есть одно абсолютное оружие - сила творческого воображения.
Бизнесмен Драйер из «Короля, дамы, валета» избегает спланированного убийства не благодаря хитрости, а потому, что его живой, непредсказуемый ум просто не вписывается в пошлые сюжетные штампы его палачей. Герои Набокова (как и он сам) уворачиваются от любых концепций. Лолита остается непостижимой для Гумберта. Пнин ломает схемы рассказчика. Они разобщены, они слепы друг к другу, но именно эта мозаика тысяч несовпадающих взглядов, как говорил Ницше, и приближает нас к подлинной жизни.
Набоков вошел в историю как великий игрок. Вслед за модернистами он вроде бы протягивает читателю связку ключей от своих метароманов. «Смотрите, вот как это сделано!» - словно говорит он. Но стоит вам вставить этот ключ в замочную скважину, как вы понимаете: дверь фальшивая.
Сны, бредовые состояния, игры со звуком и анаграммами («гнусный гнет», «призрак прозрачной прозы») - писатель виртуозно водит нас за нос, доказывая, что реальность всегда сложнее ее пересказа.
Владимир Набоков выиграл свою главную битву. Отказавшись от угрюмого обязательства литературы «исследовать социальные проблемы», он дал сокрушительный бой идеологическим доктринам диктаторского XX века. Он заставил нас поверить и увидеть своими глазами: блестящая, свободная форма - это и есть самое глубокое содержание, способное победить даже смерть.