Разбираем произведения, вошедшие в финал. Новые имена и признанные классики сошлись в борьбе за звание лучшего прозаического произведения года. В литературной Москве повисла пауза. В позолоченных интерьерах ГУМа, за традиционным торжественным обедом, был объявлен финальный список двадцатого, юбилейного, сезона «Большой книги». Подобное событие - никогда не просто оглашение имен. Это ежегодный культурный срез, точная диагностика тем, что занозой сидят в сознании современных авторов, и векторов, по которым движется - или, наоборот, топчется на месте - русская словесность.
Открывая церемонию, председатель Литературной академии Дмитрий Бак немедленно поместил событие в большой, почти вечный контекст. Он процитировал пушкинский «Памятник», но сознательно оборвал его на самом важном для этого зала месте. Последняя строка - «И не оспоривай глупца» - так и осталась недосказанной, повиснув в воздухе красноречивым комментарием к неизбежным и яростным спорам, что всегда сопровождают премиальные списки.
Это ощущение почти трагического избытка - избытка хорошей литературы - лишь усилил председатель Совета экспертов Дмитрий Данилов. Его слова о том, что мест в списке всего пятнадцать, а достойных книг в разы больше, прозвучали не как жалоба, а как констатация факта: выбор был мучительным. Это была драма отсечения превосходного ради превосходного.
Светлана Василенко, руководитель Союза российских писателей, словно подводя итог этой невидимой битве, с теплотой отметила результат - жанровое и тематическое разнообразие списка, в котором нашлось место и для монументальных исторических полотен, и для тихих, живых историй.
Итак, кто же они, финалисты этого года? Если присмотреться к списку, он четко делится на две ключевые для понимания момента категории: художественную прозу и нон-фикшн.
Художественная проза
Короткий список этого года - это прежде всего исследование прошлого. Не истории как набора дат, а прошлого как личного, часто травматичного опыта, который формирует и калечит нас сегодняшних.
Анна Баснер, «Парадокс Тесея». Искусствовед Баснер, известный знаток авангарда, в своей прозе работает как тонкий психолог. Название отсылает к античной загадке об идентичности: в какой момент корабль, в котором заменили все доски, перестает быть самим собой? Герои романа, вращающиеся в мире искусства и антиквариата, проживают этот парадокс на собственной шкуре, теряя и обретая себя в хитросплетениях памяти, любви и предательства. Это изящный интеллектуальный триллер о том, что от себя не убежишь, даже если от тебя прежнего ничего не осталось.
Вера Богданова, «Семь способов засолки душ». Богданова вновь обращается к своей главной теме - травме. Кулинарная метафора в названии обманчива; за ней - тяжелейшая история о попытках «законсервировать» боль, спрятать ее в темный угол подсознания. Это роман о том, как трагедия в одной семье ядовитыми спорами прорастает в судьбах следующих поколений, и о мучительном поиске противоядия.
Эдуард Веркин, «Сорока на виселице». Веркин - признанный мастер работы с русским хтоническим пространством. Он берет обыденный пейзаж и легким движением превращает его в декорацию для экзистенциальной драмы. Судя по названию, новый роман не станет исключением. Это, вероятно, многослойное повествование на стыке готического романа и философской притчи, где герои в очередной раз окажутся на пороге между мирами, и этот пограничный опыт станет для них главным испытанием.
Андрей Дмитриев, «Ветер Трои». Лауреат множества премий, Дмитриев - писатель, чья проза отличается стилистической отточенностью. «Ветер Трои» - роман, в котором прошлое и настоящее сплетены в тугой узел. Отсылка к античному мифу здесь не случайна: Дмитриев исследует, как архетипические сюжеты - война, предательство, возвращение домой - проигрываются в современных реалиях, как «ветер истории» врывается в частную жизнь, меняя ее навсегда.
Илья Кочергин, «Запасный выход». Проза Кочергина - это всегда пристальный взгляд на «маленького человека». «Запасный выход» - история о поиске лазейки из удушающей повседневности. Герои Кочергина - мастера эскапизма, их внутренний мир гораздо богаче и сложнее внешних событий. Это тихая, но от этого не менее сокрушительная хроника невидимых поражений и робких надежд.
Майя Кучерская, «Случай в маскараде». Кучерская, известная своим умением работать с историческим материалом, обращается, по-видимому, к теме самозванства и масок, которые мы носим. «Случай в маскараде» - это, вероятно, вневременная притча о подлинности и фальши, о том, как легко потерять себя в социальной игре. Проза Кучерской всегда изящна и полна культурных аллюзий, что делает ее чтение настоящим интеллектуальным пиршеством.
Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни». Музыкальный критик Семеляк пишет прозу с особым ритмом и драйвом. Название, полное горькой иронии, говорит само за себя. Это роман о поколении, чья молодость пришлась на слом эпох, и о попытке измерить жизнь не в годах, а в событиях, эмоциях и смыслах. Можно ли вычислить «среднюю продолжительность» души?
Анна Шипилова, «Скоро Москва». Шипилова - одно из новых имен в списке, что особенно ценно. Москва в современной литературе - это миф, город-испытание. Для героев Шипиловой поездка в столицу, скорее всего, становится точкой невозврата. Это роман взросления, полный амбиций и тревог, о той цене, которую приходится платить за мечту.
Нон-фикшн
Секция нон-фикшн в этом году поражает своей силой. Это попытка зафиксировать ускользающую реальность и дать голос тем, кого не принято слушать.
Зоя Богуславская, «Халатная жизнь». Имя Зои Богуславской - легенда. Ее книга - это бесценная возможность увидеть историю второй половины XX века «в домашнем халате», без глянца и парадных портретов. Это взгляд изнутри на жизнь великих, на те детали, из которых и состоит настоящая история.
Людмила Вебер, «Девочка и тюрьма». Пример мужественной документалистики. Вебер рассказывает шокирующую историю о собственном опыте. Это текст на стыке автобиографии и социального исследования, поднимающий сложнейшие вопросы о справедливости, насилии и силе человеческого духа. Такие книги читают и проживают.
Евфросиния Капустина, «Люди, которых нет на карте». Название интригует и задает тему - исследование жизни малых народов, тех, кто оказался на обочине большой истории. Капустина проделала огромную этнографическую работу, чтобы показать, что на культурной карте России нет пустых мест. Есть целые миры, заслуживающие нашего внимания.
Вячеслав Курицын, «Главная русская книга. О "Войне и мире" Л. Н. Толстого». Критик Курицын взялся за амбициозную задачу - предложить новый взгляд на главный текст русского канона. Это не очередной академический комментарий, а интеллектуальная провокация, приглашение к диалогу о том, почему этот роман до сих пор остается «главной русской книгой» и какие ответы в нем можно найти сегодня.
Елена Левкиевская, «Белорусские мифы. От Мары и домашнего ужа до волколака и Злыдни». Фундаментальное исследование славянской мифологии. Левкиевская погружает читателя в удивительный и зачастую пугающий мир белорусского фольклора. Это глубокий анализ народных верований, позволяющий лучше понять и культуру соседнего народа, и общие корни славянского мировоззрения.
Андрей Рубанов, «Ледяная тетрадь». Рубанов, уже становившийся лауреатом премии, известен своей жесткой прозой. В «Ледяной тетради» он, судя по всему, обращается к документальному жанру. «Лед» в названии может быть как прямым указанием на арктические широты, так и метафорой внутреннего состояния, замороженности чувств, которую необходимо преодолеть.
Елена Холмогорова, «Недрогнувшей рукой». Главный редактор журнала «Знамя» представляет книгу, которая, вероятно, посвящена литературной «кухне». Название намекает на твердость, необходимую для принятия сложных решений - будь то правка рукописи или защита автора перед цензурой. Это честный взгляд из самого сердца литературного процесса.
Окончательный диагноз
Что же говорит нам этот список в целом?
Во-первых, очевиден неослабевающий интерес к прошлому. Литература продолжает рефлексировать над травмами XX века и искать их отголоски в дне сегодняшнем. Мы все еще пытаемся понять, как так получилось и кто мы есть.
Во-вторых, сильна линия исследования «другого» - будь то другая культура, маргинализированная группа или просто внутренний мир человека, не похожего на тебя. Это поиск эмпатии в мире, который, кажется, все больше замыкается в себе.
В-третьих, радует баланс между признанными мастерами и новыми именами. Это говорит о здоровье литературного процесса. «Большая книга» выполняет свою важнейшую функцию - венчает лаврами заслуженных и открывает дорогу будущим классикам.
Объявление финалистов - это лишь начало пути. Впереди месяцы читательского голосования и напряженной работы жюри. Но уже сейчас ясно: юбилейный сезон подарил нам россыпь глубоких, умных и очень разных книг. Каждая из них - это честная попытка поставить диагноз времени. Жюри свой выбор сделало. Теперь дело за нами - читателями.