Мария Брегман, писатель и литературный критик
Алексей Толстой, «красный граф» советской литературы, превратил итальянского Пиноккио в русского Буратино, но за игривым сюжетом скрывается личная драма и политический манифест. Почему аристократ, мечтавший о «законности» своего происхождения, переписал сказку о деревянной кукле, а вместо призрака с голубыми волосами создал Мальвину? И как золотой ключик стал символом утопической мечты целой эпохи?
В предисловии к «Золотому ключику» Толстой уверяет, что в детстве зачитывался «Пиноккио» и пересказывал его друзьям «по памяти». Однако это литературная мистификация. Русский перевод сказки Коллоди появился, когда автору было 23 года, а итальянским он не владел. Взрослый Толстой, вероятно, столкнулся с текстом в эмиграции, и история куклы, жаждущей стать «настоящей», отозвалась в нем болезненно. Писатель, носивший фамилию отчима до 16 лет и получивший графский титул лишь по милости биологического отца, видел в Пиноккио alter ego: оба искали место в мире, где их происхождение ставили под сомнение.
Судьба матери Толстого, Александры Леонтьевны, напоминает роман Толстого - но не Алексея, а Льва. Бросив графа Николая Толстого ради либерала Бострома, она бежала в Самарскую губернию, беременная будущим писателем. Скандал, дуэль, церковное проклятие - детство Алексея прошло под знаком «незаконности». Неудивительно, что в его версии сказки Буратино, в отличие от Пиноккио, не стремится к моральному совершенству. Его бунт - против ярлыков, будь то ярлык «полено» или «внебрачный сын».
У Коллоди фея с голубыми волосами изначально - призрак, встречающий Пиноккио в доме смерти. Толстой смягчил мрачный сюжет, превратив её в Мальвину, но оставил намёки на мистику. Её власть над лесными существами, изоляция в домике и чёрный пудель Артемон (отсылка к мефистофельскому псу из «Фауста») рисуют образ, близкий к Бабе-Яге. Однако Мальвина - не антагонист, а пародия на интеллигенцию: она учит Буратино правилам, которые сам Толстой отвергал, бежав из эмиграции в СССР.
Золотой ключ как символ
Главное отличие сказки Толстого - золотой ключик, ведущий в театр, где куклы свободны от Карабаса-Барабаса. Для автора это метафора «двери» в советскую реальность, где он, потомственный граф, смог стать «своим». Любопытно, что холст с нарисованным очагом в каморке папы Карло отсылает к театральным декорациям - намёк на искусственность старого мира. В «Алисе в Стране чудес», переведённой Поликсеной Соловьёвой для журнала «Тропинка», ключ тоже открывает потайную дверцу. Толстой, сотрудничавший с изданием, наверняка знал этот текст, что объясняет сходство Мальвины с Алисой: обе одержимы порядком в хаотичном мире.
В 1930-х в театральной среде ходила шутка: Буратино - это Максим Горький, «вырезанный» из дерева революцией, Пьеро - Александр Блок, а Карабас-Барабас - Всеволод Мейерхольд, чьи экспериментальные постановки контрастировали с советской пропагандой. Фаина Раневская в «Письмах к подруге» иронизировала: «Мейерхольд кричал актёрам, как Карабас куклам, но ключик от искусства так и не нашел».
Толстой создавал «Буратино» в эмиграции, но уже видел в СССР страну, где «куклы» (народ) свергнут «кукловодов» (буржуазию). Золотой театр за потайной дверцей - метафора социалистического рая, где искусство принадлежит массам. Однако в финале герои не превращаются в людей, как Пиноккио, а остаются куклами, играющими в свободу. Ирония, которую Толстой вряд ли осознавал: его сказка, ставшая советской классикой, сама стала частью государственной машины пропаганды.
Сегодня «Золотой ключик» читают как историю бунта против авторитаризма - Карабас с его плёткой напоминает диктаторов всех эпох. Но для Толстого это была и исповедь: как Буратино, он искал «золотой ключик» легитимности, сменив эмигрантскую тоску на статус «пролетарского графа». Его сказка, как холст с нарисованным очагом, - иллюзия, за которой скрывается другая реальность: болезненная, блистательная и вечно ускользающая, как голубые волосы Мальвины.